В глазах прихожан храма города Лебедянь Липецкой области семья Ирины Карповой (имя изменено) считалась идеальной: трое детей, муж-священник и матушка в традиционной одежде. Публично супруг Ирины, отец Евгений (имя изменено), проводил службы и проповеди, но за закрытыми дверями его образ менялся — он превращался в деспота. Ирина утверждает, что она многие годы страдала от домашнего насилия, не решаясь уйти, поскольку муж оправдывал свою жестокость, ссылаясь на Библию. В своем рассказе Ирина поведала об унижениях, физических издевательствах и абсолютном контроле, которые сопутствовали ее браку.
На вопрос о причинах такого длительного терпения в 11-летнем браке, Ирина пояснила, что насилие началось не сразу. В первый год, проведенный в Воронеже, когда ее будущий муж завершал обучение в семинарии, а она получала второе высшее образование и работала, Женя (как она его называет) не демонстрировал агрессии. В тот период он полностью зависел от ее доходов, поскольку она одна обеспечивала их семью.
Перемены наступили приблизительно через год, когда муж Ирины был рукоположен в диаконы. Перед ним встал выбор места жительства: остаться в Воронеже или вернуться на родину в Лебедянь. По настоянию своей матери он выбрал Лебедянь. Свекровь, сама работавшая в храме, обещала помочь ему устроиться там с выгодой, обеспечив благополучное развитие его церковной карьеры.
По приезде в Лебедянь, он, по словам Ирины, «сбросил маску», показав свое истинное лицо и заявив, что больше не будет притворяться. Она обнаружила его реальную натуру: он позволял себе грубость и резкие шутки в ее адрес даже в присутствии друзей.
Еще до ее первой беременности, он уже проводил время на сайтах знакомств, всякий раз находя для этого оправдания. Вскоре после этого он начал крушить предметы: разбивал посуду и технику, сломал телефон, бил кулаками по стенам и дверям, рвал вещи.
На вопрос о том, почему она не развелась раньше, Ирина ответила, что после каждой ссоры муж делал небольшие подарки, что поддерживало ее надежду на его изменение. Она назвала это «классической историей женщины, которая продолжает верить в лучшее».
Физическое насилие, как рассказывает Ирина, началось не сразу, хотя он проявлял жестокость с самого начала отношений. Она вспоминает, что о его истинном характере свидетельствовало его отношение к слабым и беззащитным: инвалидам, больным и животным. Так, он мог дразнить котенка, а затем с силой швырять его в стену.
Примерно через пять лет брака, когда Ирина была во втором декрете, начались побои. Он мог толкнуть или пнуть ее, и она, весившая всего 50 килограммов, легко падала и получала ушибы.
Свои агрессивные поступки он объяснял приступами гнева, называя себя «слабым и немощным». Он настаивал, что Ирина, как «истинная христианка», должна его прощать, смиряться и терпеть, ссылаясь на принцип «кто слабый, того терпи». Однако, по ее словам, это правило применялось только к ней.
Муж Ирины умело использовал религиозные аргументы, вплетая в свои объяснения цитаты из священных писаний, таких как Евангелие. Зная о ее глубокой вере, он таким образом оказывал на нее психологическое давление. Он часто повторял:
«Пойми, я же священник. Обычного человека искушает один бес, а у меня их сотня. Поэтому я не сдержался. Гнев – это мой порок, с ним надо бороться».
К детям он относился с крайней жестокостью, полагая, что лишь он один способен воспитать их надлежащим образом. Ирина вспоминает случай, когда ее старшая дочь, еще приучавшаяся к горшку, описалась. В ответ муж избил ее мокрыми колготками. После этого инцидента девочка стала прятаться, чтобы справить нужду в штаны, опасаясь наказания, но он находил ее и вновь бил этими же штанами.
Также он публично принуждал старшую дочь совершать земные поклоны иконам. Если она, например, шумела в трапезной, он объявлял ее поступок «плохим» и требовал просить прощения у Бога. Ребенок не всегда понимал, за что именно ее наказывают, но покорно вставал на колени и кланялся иконе по указанию отца.
Помимо воспитания, которое, по его мнению, было его прерогативой, Ирина имела ряд других обязанностей. Утром она должна была готовить еду, причем муж ел первым, несмотря на голод детей, заявляя: «Дети пусть подождут», поскольку он «глава семьи и он прежде всего».
Также у нее были обязательства по отношению к свекрови: при ее приезде были обязательны объятия, и независимо от самочувствия Ирина должна была проводить с ней время.
Однажды свекровь выразила желание взять четырехлетнего сына на работу в храм, где она продавала свечи. Ей было важно произвести впечатление образцовой бабушки на своих подруг и прихожан. Ирина возразила, опасаясь за безопасность ребенка без надлежащего присмотра, на что муж в ответ избил ее прямо на глазах у своей матери.
Он спросил, почему я перечу его матери, повалил на кровать, сел сверху и зажал мне руки. Начал на меня кричать — слюна летит, глаза бешеные.
Свекровь, поначалу испугавшись разбушевавшегося сына и попытавшись его оттащить, позднее заявила Ирине, что та «сама виновата» и «заслужила такое отношение».
Ирина отмечает, что ее свекровь не была глубоко верующим человеком, а лишь «выгодно пристроилась» в храме, где даже проживала. Это было удобно: не нужно платить за жилье, питание предоставлялось бесплатно в трапезной, и при этом она получала зарплату. Хотя она поддерживала образ набожной женщины, всегда одеваясь в длинную юбку и платок, «никто не знал, что творилось дома, люди видели лишь образцовую картинку».
По словам Ирины, свекровь никогда не проявляла к ней сочувствия, полностью игнорируя ее благополучие, включая здоровье. Она вспоминает случай, когда между первым и вторым ребенком у нее случилась замершая беременность на сроке трех-четырех недель. Когда врачи только заподозрили патологию, свекровь отреагировала словами: «Ой, да хватит тебе, все будет нормально, ничего не делай и никуда не езжай, а то убьешь ребенка».
Диагноз врачей подтвердился. Операция была назначена перед Новым годом; Ирину госпитализировали 30 декабря и выписали 1 января. Она позвонила мужу с просьбой забрать ее, но он отказался, сославшись на то, что отмечает Новый год с матерью и выпил. Ее моральное состояние было крайне тяжелым, а его безразличие лишь усугубило ситуацию.
Свекровь, присматривавшая в тот день за их полуторагодовалой дочерью, при появлении Ирины дома тут же поспешила удалиться, не поинтересовавшись ее самочувствием и не предложив помощи.
Убежал и мой бывший муж. После того как мы потеряли ребенка, он сказал, что ему надо в храм на молебен. А после службы он пошел с другом в бар, хотя был пост и до Рождества оставалась неделя.
Ирина осталась одна с маленьким ребенком, которого нужно было накормить и уложить. Муж вернулся лишь около четырех утра, принеся шоколадку от друга.
Ирина удивляется, как священник мог себе позволять подобные вещи. Ее муж ни в чем себе не отказывал: ни в развлечениях, ни в увлечениях, ни в поездках. Он тратил на себя без ограничений, даже приобрел отдельный внедорожник. При этом, касаясь детей, он жаловался, что они «слишком много едят», и требовал покупать им обычный творог вместо более дорогих детских. Себе он выбирал новую одежду, не обращая внимания на стоимость, и, по словам Ирины, у него было больше вещей, чем у нее. Дети же носили одежду, переданную от родственников или знакомых.
Любую новую вещь, купленную для Ирины, муж преподносил как одолжение. У нее не было собственных средств, так как она находилась в декрете. Единственные деньги, которыми она могла распоряжаться, были детские пособия — около 20 тысяч рублей, которые в основном уходили на еду и нужды детей.
Муж считал, что в новой одежде ей нет особой нужды, поскольку она постоянно дома с детьми: «Какая разница, в чем ты ходишь во двор?» Он возмутился, когда Ирина попросила забрать заказанный ею на детские пособия крем стоимостью в тысячу рублей, считая его слишком дорогим.
Ирина вспоминает случай, когда после поездки в торговый центр в Липецке, где они купили ей сапоги и им обоим похожие куртки, произошел конфликт. В приступе ярости муж схватил нож на кухне и начал кромсать ее новые сапоги. Затем, вспомнив о новой куртке Ирины, он попытался испортить и ее, но по ошибке повредил свою собственную. После этого он принес мороженое в качестве попытки примирения.
Ирина находилась под постоянным контролем. Она проводила дни дома, не имея возможности поехать к кому-либо или заниматься хобби, которые муж считал «искушением». Спорт также был под запретом, поскольку «матушке негоже ходить где-то там».
Он меня полностью изолировал от общества, я была целиком под его контролем. Даже запрещал мне общаться с матерью, так как она не одобряла его и якобы разрушала наш брак. Мы три месяца не выходили на связь. Она пыталась меня вразумить, но делала это слишком эмоционально и опустила руки. А когда я начала все понимать, мы уже сильно отдалились друг от друга.
Выходить за пределы двора Ирине разрешалось только в строго определенной одежде: на детские утренники или другие мероприятия – только в юбке ниже колена и с платком на голове, поскольку она «матушка». Свекровь придерживалась того же мнения.
Да, свекровь также активно контролировала Ирину. Во время первой беременности Ирина носила специальную юбку, которая была чуть выше колена. Когда они собирались на общую службу с епископом, свекровь заявила: «Что-то юбочка коротковата у Ирины. Нужно надеть что-то другое». У Ирины не было другой подходящей одежды, а от предлагаемых в храме юбок для прихожанок она отказалась, что привело к скандалу и обвинениям в «непокорности» и «бунтарстве».
Ирина считает, что свекровь фактически учила сына, как манипулировать ею. Муж постоянно советовался с матерью по всем вопросам. При выборе квартиры он сначала осматривал ее с Ириной, а затем сразу же вел туда мать. По мнению Ирины, у них была своя «семья», а она сама служила лишь «атрибутом», необходимым для его становления священником.
Он мог прийти со службы и накричать на нас или побить. Пришел с работы, подрясник повесил на вешалку — и все, обычный человек.
На вопрос о том, почему она продолжала рожать детей, Ирина объясняет, что последние девять лет брака она, по сути, «выполняла функцию по вызову». Они спали раздельно, но муж ставил ее перед фактом: «Я молодой мужчина, мне нужно». Он показывал ей видеоролики и говорил: «Смотри, как я хочу, как мне нравится, бери и делай. И костюмчики покупай, мне приятно это видеть».
В последний год их совместной жизни, пока Ирина укладывала дочь, он присылал ей сообщения: «Уложишь — я тебя жду». После близости он просил ее покинуть комнату, а сам продолжал смотреть телевизор. Он внушал ей, что жена, несмотря на свое нежелание, должна смиряться с желаниями мужа и угождать ему.
Это убеждение он также подкреплял религиозными ссылками, цитируя священные тексты о том, что жена не властна над своим телом, а лишь муж.
Муж никогда не извинялся. После каждой ссоры он ожидал, что Ирина извинится первой, и только после этого возвращал ей доступ к благам, которых лишал. Если же она вновь проявляла недовольство, то снова теряла все. Например, он прятал ключи от машины — семиместного автомобиля, которым в основном пользовалась Ирина для перевозки детей.
Сначала бывший муж клал ключи под диван, на котором спал, потом прятал в своих трусах — это заметила старшая дочка.
Он поступал так, потому что считал ее недостойной пользоваться автомобилем, несмотря на то, что она родила и воспитала троих детей, имела два образования. Он постоянно говорил, что она «сидит на его шее» и должна быть ему «за все благодарна», поскольку сама ничего не добилась. Себя же он представлял «авторитетом, которого все уважают и которому все целуют руки». Все семейные приобретения он воспринимал как личные достижения и собственность. У него было три машины, и ни одна из них не была оформлена ни на Ирину, ни на детей.
На вопрос о происхождении такого количества автомобилей у священника, Ирина пояснила, что за годы брака он сменил около десяти машин. У храма, где он служил, были спонсоры. Один бизнесмен, в качестве покаяния, регулярно привозил ему крупные суммы денег (Ирина видела дома доллары и евро), не требуя отчетов. Другой спонсор, директор молочного завода, позднее ставший крестным их сына, переводил средства на счет храма, которыми единолично распоряжался настоятель — ее бывший муж. Он решал, как распределить деньги, кому сколько выделить и какие ремонтные работы провести.
И здесь уже все зависит от наглости батюшки. Если храму дали пять миллионов, один настоятель возьмет себе 200 тысяч, другой — половину.
Ирина считает, что ее бывший муж выбрал священнический путь из-за его удобства: это не требовало физического труда и гарантировало высокий авторитет. Она отмечает, что даже после того, как правда о нем стала известна, многие люди продолжают говорить: «Он же священник, он не может себя так вести». Существует категория людей, для которых священник практически свят, и он, по ее словам, прекрасно это понимал и использовал в своих интересах.
Муж активно использовал свой статус для запугивания Ирины. Он предупреждал ее: «Не рыпайся и никуда не ходи, попробуй только кому-нибудь рассказать». Угрожал быстро «разобраться» с ней, заверяя, что ему за это ничего не будет, так как он священник, у него есть связи и деньги, и он «уничтожит» ее. Он даже обещал «нарисовать справку», чтобы она стала недееспособной и не смогла никуда уйти.
Ирина признается, что о происходящем знал только один священник, которого она считала своим духовником. Рассказав ему все на исповеди, она надеялась на поддержку и, возможно, беседу с мужем. Однако вместо этого, по ее словам, «они лишь обсуждали меня и смеялись».
Друзья семьи, включая другого священника, который был крестным их младшей дочери, говорили ей: «Это твой крест, какого мужа Бог послал, такого и терпи, сама виновата». Две подруги, одна из которых познакомила ее с будущим мужем, не проявляли особой поддержки или сочувствия, считая, что «у всех так» и «надо подстраиваться». После ее решения развестись, они встали на сторону мужа, утверждая, что она «неправа и разрушает семью».
Поэтому я понимала, что мне не к кому идти. От безысходности и от собственной беспомощности я молчала. Думала, что я одна и мне так придется доживать свой век. Единственное, что меня уже потом мотивировало бороться, — это дети.
Последней каплей, после которой Ирина решила действовать, стал момент, когда муж поднял руку на их младшего ребенка. Собираясь в детский сад, сын капризничал. Муж сначала кричал, требуя успокоить ребенка, а затем, когда Ирина вышла в другую комнату, подошел к сыну и начал его избивать. Когда она вступилась за ребенка, он ударил и ее.
Решила, что все, хватит. Одно дело я – взрослый человек. Я сама принимаю решение, терпеть мне или не терпеть. А когда детям он травмирует и тело, и психику, – это совсем другое. Хотелось спокойно жить и просто чувствовать себя в безопасности.
В тот же день Ирина впервые обратилась в полицию и проконсультировалась с адвокатом, чтобы определить дальнейшие шаги.
Муж отреагировал на ее действия угрозами. Он писал ей, что будет преследовать детей, посещать детские сады и школы, а также запугивал приставами. Он заявил, что не позволит продать их общую ипотечную квартиру, приобретенную в браке, и сделает все возможное, чтобы органы опеки не дали разрешения на продажу детских долей.
Ирина считает, что дети были нужны бывшему мужу для создания «красивой картинки». В среде верующих принято считать, что чем больше детей, тем «православнее семья», особенно если это семья священника.
Помимо этого, наличие детей упрощало погашение ипотеки по региональным программам. Материнский капитал за второго сына также был вложен в ипотеку. По словам Ирины, именно ради этих целей ему были нужны дети, и он этого не скрывал.
Сегодня он один проживает в стометровой квартире, где есть доли у Ирины и их детей, в то время как она с тремя детьми уже почти четыре года снимает жилье.
Бывший муж отказывается продавать совместно нажитое имущество, несмотря на то, что у него имеется другая недвижимость, оформленная на его мать. Ирина полагает, что эта квартира служит для него инструментом манипуляции, чтобы она продолжала от него зависеть.
Касательно алиментов, Ирина поясняет, что ее бывший муж, будучи настоятелем, имел возможность самостоятельно выписывать себе справки о доходах и ставить на них печать. Таким образом, он указал, что работает на полставки с зарплатой в семь с половиной тысяч рублей. В результате, на троих детей были назначены алименты в размере четырех тысяч рублей. После обращения Ирины в суд сумма была увеличена, однако муж вскоре перестал переводить деньги. Ситуация изменилась только после ее жалобы, когда непосредственный начальник бывшего мужа связался с ней и взял выплаты под свой контроль. С тех пор алименты поступают регулярно.
Ирина рассказала, что летом прошлого года в патриархию поступила жалоба на ее бывшего мужа. Ее подала семейная пара, которой он не выплатил за роспись стен храма. Хотя деньги им в итоге были выплачены, эти люди смогли собрать доказательства и предоставить в епархию информацию о его «блуде» и нецелевом расходовании спонсорских средств.
По этой причине, как утверждают, его сняли с должности настоятеля. Он уверял всех, что это временная мера, но так и не вернулся в свой приход. Теперь он служит священником в другом приходе.
